А теперь возьмем поэта. О да, бедного поэта: возьмем горести бедного паршивого поэта. У поэта нету запаса материалов, нет у него уникальных ладов. Нет ничего, кроме слов, того же самого инструмента, которым весь клятый мир пользуется, чтобы выяснить, как дойти до ближайшей уборной, посредством которого люди отбарабанивают извинения за топорные предательства и бестолковые увертки, коими полнятся их заурядные жизни; у поэта нет ничего, только те же, все те же самые слова, которые ежедневно, в миллионах обличий и фраз, применяют для ругани, молитв, оскорблений, лести и вранья. Бедный паршивый поэт не вправе больше сказать «смежил» вместо «закрыл» или «отрок» вместо «подросток», от него ожидается, что он соорудит нам новые стихи из пластмассового, пенопластового сора, которым усеяны лингвистические полы двадцатого века, что он создаст свеженькое искусство из вербального презерватива, уже использованного в социальных сношениях. Диво ли, что время от времени мы ищем убежища в «дородстве», в «усладе», в «лазури»? Невинные слова, девственные слова, слова незахватанные и неизнасилованные, слова, само владение коими знаменует отношения с языком, подобные тем, в каких скульптор состоит с мрамором или композитор с нотоносцами. Не в том, разумеется, дело, что на кого-то когда-то все это производит впечатление. Все только и знают, что стенать насчет «герметичности» либо гордиться своим знакомством с эллипсичностью, непрозрачностью и аллюзиями, каковые, по их убеждению, сообщают любому сочинению глубину и богатство. Сволочная профессия, уж ты мне поверь.

Смешное рассуждение, хотя я и не очень согласен (если воспринимать его совсем всерьёз, что не слишком правильно). Часто мне нравятся именно такие стихи, в которых используются эти самые «захватанные» слова, но в которых автору текста удаётся использовать их так, что они становятся оригинальными, принадлежащими именно ему, оживают, что ли. Это не слишком часто получается, но когда удаётся, выходит красиво. Эдакая реанимация замудоханных повседневным употреблением слов.

---

Запись сделана в блоге «Слова и буквы again». Можно оставить комментарий здесь или в оригинальной записи

"Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загородиться человек, чтобы человек был грустен и растерян."
(В. Ерофеев, "Москва-Петушки").

Иногда думаю, правда: "Но не до такой же степени!". Но это от слабости.

(пошёл мыть посуду и думать о вечном)

Хорошая формулировка, раньше не встречал:

"Здесь всё позволено, но ничего не возможно".
Авторство сомнительно, если кто уверен - подскажите.


А ещё восполняю пробел, читаю Хейзингу, "Homo ludens", вот цитата кстати (к какой стати - не скажу):

"Игру отрицать нельзя. Можно отрицать почти все абстрактные понятия: право, красоту, истину, добро, дух, Бога. Можно отрицать серьёзность. Игру - нельзя" (с. 17)

И ещё, чтобы не забыть - вот важный (мне. сейчас.) кусочек из Мамардашвили.
Как и почему он важен - может быть, напишу, но не сегодня уже.

На ловца и зверь.
Занесло в РГГУ. Зашёл там в лавку (которая "У кентавра") и набрёл на книжку, о которой не так давно думал, что надо бы почитать - "Литературу факта" (сборник материалов работников ЛЕФа). Ну, и купил её, понятно. Начал читать потихонечку. Местами весьма эвристично. А местами - очень смешно. Но даже когда смешно, бывает эвристично. Вот, например, Сергей Третьяков в эссе "Биография вещи" жжёт:
"Итак, не человек одиночка, идущий сквозь строй вещей, а вещь, проходящая сквозь строй людей, - вот методологический приём, представляющийся нам более прогрессивным, чем приёмы классической беллетристики".
И так далее, в том смысле, что хватит копаться психологией человека и пора, наконец, писать о том, как вещи формируют этого самого человека. Ругается на то, что "фигура героя распухает и, вместо того, чтобы ... вещами и влиянием быть обусловленной, начинает обуславливаться сама".
Я с этими идеями не слишком согласен, а если и согласен, но с большим количеством оговорок.
Но, сама фраза "вещь, проходящая сквозь строй людей" зацепила. Этой фразой, например, можно описать сюжет "Коллекционной вещи" Тибора Фишера. И придумать, исходя из неё, много других не самых тривиальных, кажется, сюжетиков. У меня в голове что-то роится, но пока ещё недооформилось.

P.S. А вот ещё прекрасное оттуда же, цитата из "Электрификации РСФСР" (!) Степанова-Скворцова: "К сожалению,создание новой литературы идёт у нас с отчаянной медлительностью. <...> Очевидно... по тому убийственно-неотразимому соображению, что "образованный человек" должен знать, по каким этапам двигалась наша общественная мысль... будто всё это - необходимейший элемент "образованности". <...> Нас до сих пор душит филология, избыток словесного образования. Мы с величайшим пылом отдаёмся гробокопательству, которое должны бы осмеять...".

Очередной раз перечитываю, простите уж, Онегина.
До определённого момента не любил Пушкина. А потом что-то как будто понял, и очень оценил. По крайней мере, местами.
Особенно радует его временами проскальзывающая злобность:
"Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей..."

Ага-ага.

Но, с другой стороны: не презираю я их ни разу. Я не жил или не мыслил?

Хе-хе, а Лев Николаевич-то к 1893  году начинает жечь глаголом:

"Мы хотим угодить и Богу  и людям. А это нельзя. Не только почти всегда, но всегда - одно противно другому"

или:

"... чтобы произведение искусства было истиным и заслуживало уважения, надо, чтобы оно было доброе. <...> Для того же, чтоб оно было доброе, оно должно быть согласно с учением об истинном благе". (что не согласно с учением об истинном благе - в печь, я так понимаю?)

Читаю (уже почти прочёл) записные книжки графа Льва Николаевича.
Думал, будет интересно или хотя бы смешно, а оказалось большей частью также занудно, как и всё остальное у него (ну, на мой вкус, ясен пень).

( хотя вот это забавно )

На классический вопрос "Толстой или Достоевский?" отвечаю: Гоголь.